« МОСКВА. РЕДАКЦИЯ » Алюминиевые огурцы

12+

Сlose

Series contents

Continue reading

Альтея: Полое Солнце — Глава 8 – С пылу с жару

Вниз по хвосту — I. Оптика

Series: МОСКВА. РЕДАКЦИЯ

Previous chapter Последний день в Париже

Next chapter "Выходите все! Эрирон!"

14.08.2023

"Почему есть такие трагедии, которые можно смотреть и которых нельзя читать? Пьеса может быть для сцены достаточно интересна и не иметь почти никаких литературных достоинств. Недостаточно выставить одно или два положения, которые находятся во всех романах и всегда подкупают зрителей, но надо быть новым, не будучи странным, часто высоким и всегда естественным, знать человеческое сердце и уметь говорить, быть большим поэтом и никогда ни одно из лиц пьесы не превращать в поэта; в совершенстве знать язык, говорить чисто и гармонично, чтобы никогда рифма не шла в ущерб рассудку. Тот, кто не соблюдает всех этих правил, может сочинить одну или две трагедии, годных для сцены, но он никогда не займет места в ряду хороших писателей. Очень хороших трагедий мало. Иные пьесы — это идиллии в диалогах, хорошо написанные и хорошо рифмованные; другие — политические рассуждения, которые усыпляют, или многословные пересказы, которые отталкивают от себя; некоторые — мечты бесноватого, написанные варварским стилем, с бессвязной речью, с длинными воззваниями к богам, потому что авторы не умеют говорить с людьми, со лживыми утверждениями, с надутыми общими местами." (Вольтер. "Кандид" 1767) "Как будто полнота души не изливается подчас в пустопорожних метафорах! Ведь никто же до сих пор не сумел найти точные слова для выражения своих чаяний, замыслов, горестей, ибо человеческая речь подобна треснутому котлу, и когда нам хочется растрогать своей музыкой звезды, у нас получается собачий вальс". (Флобер. "Г-жа Бовари" 1856) "Мёрике стал очень серьёзен. — Ты написал «Фаэтона», — мягко сказал он. — «Фаэтона»! Я хотел подражать грекам, но каким изолганным, каким отвратительным все получилось! Никогда не напоминай мне о «Фаэтоне»! Сколько бы ты ни хвалил его, я тебе не поверю, ты выше этого ублюдочного сочинения! Нет, оно никуда не годится, а я дилетант, жалкий дилетант! Со мной всегда так происходит, я с радостью начинаю новое сочинение, оно цветёт во мне, искрится и не отпускает меня ни днём, ни ночью, пока я не закончу последнюю главу. Мне тогда кажется, что я создал нечто замечательное, но спустя некоторое время я нахожу всё пошлым и серым или кричащим, фальшивым и утрированным. Я знаю, у тебя всё по-другому, ты пишешь мало и медленно, но зато выходит так, что не стыдно показать. У меня каждый замысел тут же превращается в книгу, и, должен признаться, нет ничего прекраснее, чем вот так излиться в огне и угаре творчества. Но потом, потом! Потом откуда-то выныривает сатана, ухмыляется и показывает своё лошадиное копыто, и всё воодушевление оборачивается обманом, а благородное вдохновение — химерой! Просто проклятие какое-то! — Не говори так, — примирительно начал Мёрике, и в голосе его звучало утешение. — Мы же ещё почти дети, и ты, и я, нам надо каждый день выбрасывать то, что было сделано накануне и что казалось нам прекрасным". (Герман Гессе. "В Пресселевском садовом домике" 1914)